Впрочем, одна «нескромная» мизансцена в спектакле есть: чуть ли не в одиночку воюющий с Наполеоном и оторвавшийся на поле сражения от своих солдат князь Лев, с саблей наголо, бросается на неприятеля с криком «Все за мной!», а всего-то войска «за ним» - добежавшая из соседнего портрета молодая жена да трубач. Они и подхватят мёртвое тело. И так же невесть откуда к растерянной и опечаленной княгине Варваре вдруг шагнёт из рамы покойный муж, обнимет крепко. Это просто, но совсем уж безыскусными эти режиссёрские решения не назовёшь, а Женовач взыскует иной простоты, куда более радикальной.
И вот когда рамы портретов примутся всерьёз зиять пустотой (в начале спектакля это ещё не очевидно может, не все Протозановы ещё родились, может, не дорисовали кого), и печаль княжны Веры Дмитриевны (простим угрюмство артистке Анне Рудь), становится предельно внятной, белый свет клином сходится на актрисе, играющей совершенную женщину, последнюю свидетельницу протозановского расцвета, княгиню Варвару Никаноровну А это значит, что она единственно собственной персоной таковы условия режиссуры, тут больше нечем, - должна закрыть все зияющие бездны, а «лицо её в простой оправе» - стать ответом на все невысказанные вопросы, вплоть до ещё не рождённых поколений Актриса Мария Шашлова, спору нет, барышня славная, и службу свою четыре часа несёт истово, и свет на неё падает удачно, но последним пределом, о который разобьётся девятый вал национальной деградации, ей не стать. Просто потому что это невозможно. Вхождение в роль «от себя» неподалёку и заканчивается. Можно, конечно, отказ от режиссёрских приспособлений счесть неприятием поднадоевших «яблочных зефирок» и прочих постановочных сластей. Но взваливать такой груз исключительно на сценогению актрисы (тут ведь и сам образ дан лишь крупными мазками, разнообразием подробностей сценической жизни не насыщен) значит сильно рисковать убедительностью. Это мальчики в спектакле «Мальчики» могли сказать и немножко показать, что они мальчики, и все знали, что они мальчики, потому что они и были мальчики. (Артист Андрей Шибаршин в роли князя Льва продолжает заниматься тем же самым). С княгиней-бабушкой, возвысившей и решившей судьбу Протозановского рода, всё куда сложнее.
Спектакль вообще, что называется «речист, а больно не хитёр». Он нежно шутит поначалу: демонстрируя пылкость юного князя Льва, героя двенадцатого года, которому, натурально, все вершины были малы и мягок самый чёрствый хлеб. Или хрустальное целомудрие и самоотверженность горничной Ольги Федотовны. Или рассказывая о пикантной склонности старой княгини к «яблочным зефиркам». Но чем дальше, тем сильнее теснят заповедный мир «самодумной Руси» алчные, прости Господи, функендорфы (в сатирических красках практически та же мягкая пастель, что и в лирических, доброжелательное равновесие закон спектакля). И тем твёрже звучат в молодых женских голосах (а мир держится на женщинах в русских селеньях, тут как-то без вариантов) нотки праведного гнева, другим русским классиком несколько иронически означенные как «девическая пропаганда»
Решительно бесхитростен и сам способ актёрского существования. Чистейшей прелести чистейшую русскую прозу вчерашние студенты читают вслух (ещё без книжек в руках, по книжке это Диккенса), ученическая старательность артикуляции довлеет игре, а разворот во фрунт сводит почти на нет нюансы пресловутого «общения». Текст куда важнее подтекста который здесь есть, но сиюминутный и преимущественно немудрящий. В основном призванный подчеркнуть, что за прекрасными словами персонажей скрывались ещё более прекрасные помыслы или что-нибудь невероятно милое (весь драматизм, похоже, достался на долю верного слуги Патрикея ну так и играет его Сергей Качанов).
А между тем, это именно аскеза. Выразительные средства спектакля бедны: тёмные сукна, двухъярусная галерея старинных портретных рам, статичные, преимущественно фронтальные мизансцены (ожить портреты ожили, но продолжают держать портретные позы и нести невидимые миру багеты); свет выставлен так, чтобы лица, желательно, светились «сами». В этой скупости на режиссёрские изыски ничего «элегантного» нет быть элегантным в здешней системе ценностей немножечко стыдно. Это всё для «интересантов». Не наше это.
«Если ты ставишь крест на стране всех чудес,// Значит, ты для креста выбрал самое верное место», - сказал один большой поэт. Тут, видите ли, может быть несколько толкований Точнее, два. «Захудалый род» Сергея Женовача московский критик недаром назвал «Анти-Головлёвыми». Они нигде не соперники, но во всём противники. Начиная с авторов: Лесков Щедрину не товарищ. Семейная хроника князей Протозановых (рода хоть и захудалого, но природных аристократов, титул получивших «не по грамоте») выморочному наследию оборотистых Головлёвых не чета. Но дело не только в идеологии. Быть «затейливым» Женовач нынешнего периода, пожалуй, счёл бы для себя занятием недостойным, если не оскорбительным (игрушечное веселье давнего спектакля «Мельник колдун, обманщик и сват», концептуальный шиворот-навыворот «Пучины» и «Жизни игрока», - всё осталось в прошлом). В театральной аскезе, по пути которой повёл учитель своих учеников из «Студии театрального искусства», нет ничего преувеличенного, нескромного, нарочитого. И мерой здесь не вкус постановщика, а куда более одухотворённые начала.
На тебе сошёлся клином русский свет
Триллер у Серебренникова вышел отменный, с хорошим жанровым драйвом и замогильным юмором, и Миронов был в строгом смысле чудовищно искусен, но отчего вообще приключился в нашем Головлёве этот праздник с пятаками на глазах так и осталось тёмной, невысказанной тайной. Ясно одно: нельзя пахать на головлёвской земле. Там только кладбище.
Но ведь и «заёмная» не хуже! В умилительном экстазе рассказывает Порфирий Владимирович о том, как его ну совершенно приняли за ангела, - и крылышки, натурально, тут же и отрастают. Правда, вместе с лапками. «Только у ангелов есть крылья» - нет, шалишь, у мух тоже. Тем более, у самого Повелителя мух. От кафкианского «превращения» (Евгению Миронову, понятно, не впервой) недалеко и до трансильванской мутации: кровь не сосёт (зубом не вышел), но алчность его непростого, инфернального корня, и жизнь наш Носфератушка из бледнеющих родственничков вытягивает исправно, так что тем только успевают сюртуки суровой ниткой зашивать (как рты покойникам). Сыновей усахарит сладкими речами и вовсе тихохонько, а младшенького подменит хлебной буханочкой не покушать ли? В конце концов, за семейный стол усаживаются одни мертвецы. Что и говорить: человек человеку тут трупная муха. (Уж не в этом ли заключается основа гламурной популярности режиссёра?)
Спектакль Серебренникова на этот вопросец ответа не даёт, предлагая в постные режиссёрские времена перебиваться затейливо изготовленным театральным гарниром и прочей «капустцею». А впрочем, «капустца» вышла на славу. Чего стоит только изощрённая система «неправильных» крестных знамений в спектакле: вверх-вниз (и только то) частит Порфирий, круги вокруг беременного пуза наматывает его сожительница, молодое поколение Головлёвых и вовсе машет руками несообразно Извращение слова (главное орудие Иудушки-кровопивушки) действует медленно, подобно яду, а вот извращение христианского ритуала, незаметное персонажам, зрителя разит наотмашь. Это жуть незаёмная, лукавства первостатейного.
Вот тут в строгом соответствии с горчайшей мыслью классика как раз вопросец и вырисовывается: отчего последующая в скорости гибель всей головлёвской фамилии (а за ней мерзость и запустение о, если бы только хрестоматийные!) случилась не от «ерофеича» и прочих горячительных, не от дурости, не от повышенной склонности к неконтролируемым поджогам, а всего лишь от елейного порфишиного шепоточка?!
В спектакле МХТ «Господа Головлёвы» Кирилл Серебренников рассказывает об оскудении дворянского рода как о видовой мутации. Хотя казалось бы - вот они, три брата-богатыря, один к одному, все ладные, все в одинаковых вытянутых детсадовских колготках, ух, бутусы эдакие Между тем один вроде как слегка придурковат, другой озорник (юбку дворовой девке подпалил), а третий, личиком изобразив жалостное, тут же на братца маменьке наябедничал. И ручку у родительницы чмокнуть не забыл. Но родительнице он, ласковый, «откровенный мальчик», отвратителен, причём физиологически отвратителен игра Аллы Покровской тут вариантов не оставляет, по головке мать сына гладит и то через силу. Отец семейства, Головлёв-старший, омерзителен концептуально, мало того, что алкоголик и охальник, так и охальник-то с вывертом, злодейски громогласно декламирующий вирши Ивана Баркова. Род ещё не пресёкся, но от здешних младенцев уже «отдаёт немного водкою» (и вы говорите, что Кириллу Серебренникову чужда гражданственность?!)
Порфирий Головлёв, призрак ночи
Нет, конечно, это они не нарочно. Фестиваль «Золотая маска» привёз в Петербург тринадцать спектаклей совсем не в назидание, а просто потому что спектакли эти важные для нашего театрального процесса, большинство любопытные, некоторые хорошие. А фестивальный сюжет сложился сам собой. Этим сюжетом стала история «захудалых родов». Хотя в общем-то три-четыре классических текста русских писателей плюс примкнувший к ним Шекспир что в этом соседстве кажется таким уж судьбоносным и в хмуром возмущенье тревожит сердце? «Не кажется, а есть», - как говаривал принц датский. Антропологический кризис, из национальной драмы превратившийся всего лишь в устойчивое словосочетание, идеологический «бренд», - на отечественных подмостках даёт о себе знать практически ежевечернее. «В общем, картина постепенного и несомненного вырождения, которому, по-видимому, остаётся ещё каких-нибудь 10-15 лет, чтобы стать полным», - спасибо, доктор, и вам не болеть. «Не те лица!» - сетуют зрители, глядя на сценических-кинематографических графьёв, подполковников и мирных землепашцев образца до 1913 года. «Нет, не те лица!» - огорчаются актёры, изредка взглядывая в зрительный зал. У нас уже не с советской властью с самими собой эстетические разногласия. Несколько фестивальных спектаклей несколько версий худородной напасти. Словно, пропустив начало, мы поспели к самому концу трагедии.
«Ведь и отец твой потерял отца; тот своего И можно ль этим в хмуром возмущенье тревожить сердце?» Опомнись, Гамлет, далее по тексту. А он рыдает, тучен и одышлив Страдающий одышкой принц последний из Гамлетов, дальше править Данией будет норвежская династия. Не вычёркивайте по привычке Фортинбраса из финала не поможет. Захудал род датских королей. Конец трагедии.
Фестиваль "Золотая Маска" в Петербурге
ТЕНЬ ОТЦА, ИЛИ АПОЛОГИЯP АНТРОПОЛОГИИ
P PPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPP Ф Е С Т И В А Л ЬPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPPP
Номера | Рубрики | Авторы
Лилия Шитенбург. ТЕНЬ ОТЦА, ИЛИ АПОЛОГИЯ АНТРОПОЛОГИИ (Фестиваль "Золотая Маска" в Петербурге) -
